13 мая 1997. Дневник хромоножки во время её болезни

     Папа сказал, что в потолке нашей нынешней квартиры когда-то было окно. С годами рама рассохлась, в дождь пропускала воду, и прежние жильцы раму вынули, крышу закрыли, а дыру в потолке заложили досками. Окно это было в моей комнате: в потолке остался прямоугольник наличника – как раз над моей кроватью. Если бы оно сохранилось, то, лежа ночью в постели, я видела бы над собой звезды, лунный свет сочился бы на меня сверху, днем сюда заплескивало бы солнце, и моя комната, с окном, глядящим на глухую кирпичную стену соседнего дома, была бы веселее.
     Интересно, для чего было врезано окно в потолке? Может, здесь жил ремесленник – портной или часовщик, которому для работы требовалось много света? Или тут была мастерская художника? А может, дело не в практической надобности, а в причуде домовладельца? Захотелось ему выставиться перед соседями, и он выставился. В очень любопытное жилище наша семья переехала. Весь дом так и пропитан прошлым, а я, как выяснилось, ностальгистка. Когда дома никого нет, я отправляюсь путешествовать по квартире. Из своей комнаты, с письменным столом у окна, кроватью напротив, телевизором в углу, полкой с книгами и видеокассетами, картинками на обоях и высоченным потолком с приметами бывшего окна, я, подталкивая руками колеса инвалидного кресла, выезжаю на кухню – самое живое место квартиры. Здесь вся наша семья собирается на обед и ужин – и никому не бывает тесно. Даже я своей коляской не загромождаю пространства. Но когда мы не едим, я на кухню могу не выезжать. Достаточно мне распахнуть дверь своей комнаты – я всех вижу и сама перед всеми как на ладони. Так и общаюсь через дверной проем, особенно с бабушкой, потому что с ответами на ее бесчисленные вопросы на кухню не наездишься. А так бабушка суетится возле плиты, я за письменным столом занимаюсь или читаю, и мы беседуем. Но вообще-то я и на кухне люблю поторчать, когда топится печь и бабушка что-то вкусное стряпает.
     Через спаренное окно солнце потоком вливается в кухню. Стекла бабушкиного резного буфета переливаются разными цветами - от изумрудного до рубинового. По возрасту буфет, должно быть, ровесник дому. Мой предок, краснодеревщик, изготовил его в приданое бабушкиной маме, а от нее он перешел к бабушке. С тех пор она с ним не расстается. Подозреваю, что бабушка согласилась переехать к нам только потому, что для ее буфета имелось место. Папа, наверно, тоже держал его в уме, когда подбирал для обмена квартиру. Но самое притягательное на кухне, конечно же, печь. От громоздкого ее тела обогреваются три комнаты, но огонь пылает на кухне.
     Во время одинокого путешествия я пересекаю кухню по косой – из двери в дверь – и въезжаю в зал – нашу парадную комнату, как правило, музейно-пустынную. А что в ней делать? Торжественных приемов у нас не бывает. Сами мы на кухне, близких родственников или соседей тоже принимаем на кухне. В зале только бабушка ночью спит у теплого бока печи. А днем парадный покой пуст.
     В зале у нас пианино. Наконец-то оно получило достойное место. Но на инструменте здесь никто не играет. В прежней нашей квартире пианино стояла в прихожей, и я каждый день на нем бренчала. Но сейчас мне дали отсрочку на год, и я открываю крышку только за тем, чтобы выжать из недр инструмента глубокий и скорбный вздох, долго угасающий в тиши зала. Я б могла позлорадствовать, что вот, надоедал раньше, жизнь отравлял, теперь постой в одиночестве. Но мне жаль честного труженика, он скорбит обо мне. Хоть бы мама на нем сыграла. Но мама не хочет играть в этой квартире. Она, как певчий дрозд, не в ту клетку попала. Тогда я делаю несколько бурных аккордов и, пока звуки тают вверху под потолком, быстро-быстро отъезжаю в конец зала. Там, за перегородкой прячется родительская спальня.
     Из-за того, что в ней нет окна, ее за комнату не считают, хотя она больше моей. Сюда втиснуто почти все, что было в нашей прежней однокомнатной квартире, и еще новое добавлено. Кроме родительской кровати, здесь два платяных шкафа, столик с настольной лампой и кресло с торшером. Перегородка до потолка не доходит, поэтому сверху протянута короткая занавеска, когда задернутая, а когда и нет. Сейчас не задернута, да еще входную портьеру я откинула – и сквозь сумрак разглядываю родительский будуар.
     В каждой из наших комнат я чувствую себя по-разному. У себя мне удобно и обиходно. В кухне тепло и мило. В зале торжественно и знобко. В родительской спальне неловко, словно я за чужой жизнью подглядываю. И это на самом деле так. Я приезжаю сюда, чтобы посмотреть, что у родителей нового, и вообще, как они тут… Папиного духа я почти не улавливаю. Папа лишь тут ночует, а потом его можно увидеть где угодно, только не здесь. Он на кухне, он в моей комнате, он в сенях воду качает, он в общем дворе у сарая, он в маленьком дворике у меня под окном. А когда ему надо сосредоточиться и поработать, он устраивается за кухонным столом. Мастерит тоже на кухне. Они с бабушкой друг другу не мешают, а я через раскрытую дверь моей комнаты за ними наблюдаю.
     А вот мама любит посидеть в закутке. За столиком с настольной лампой округлым, ровным почерком выводит нескончаемые библиотечные планы или в кресле, под торшером читает. Потому-то за перегородкой все насыщено ею. Запах ее духов, забытый ею халат, черновик очередного плана, - загадочная мамина жизнь.
     В родительской комнате мое одиночное странствие прерывает глухая стена, перекрывающая нашу квартиру. И всякий раз у меня остается ощущение оборванности, незаконченности путешествия. Мне кажется, что самое интересное скрыто от меня стеной, за которой спрятана тайна дома. Он так древен и стар, должна же быть у него своя тайна! Мне хочется раздвинуть стену и пройти сквозь нее вместе с коляской.
     Я понимаю, мои фантазии от замкнутости жизни и недостатка общения. Папа сотворяет для меня коляску-самокатку с автоматическим управлением. Я говорю папе: «Ты с дистанционным сделай, чтобы бабушка, не выходя из дома, прогуливала бы меня по улицам».
     Сама для себя я тоже кое-что придумала. Я решила вести дневник, чтобы он стал для меня всем, чего не хватает мне в жизни: окном в звездное небо, дверцей в тайну, терпеливым и понимающим собеседником, преданным другом и верным товарищем.
     Кроме того, этим дневником я бросаю вызов судьбе, так как начинаю его тринадцатого мая, в годовщину моего несчастья, когда я, при неудачном приземлении в танцевальном зале, сломала бедренную кость у сустава. Тринадцать – число моих полных лет. А еще тринадцатого декабря папа выписал меня из больницы и привез в эту квартиру, на которую обменял нашу прежнюю, однокомнатную, на пятом этаже кирпичного дома. Так что цифра тринадцать меня печально сопровождает, и я намерена выйти из-под ее рокового влияния.

          13.10.2013г. Беляничева Галина Петровна, 675019 Благовещенск, Ам. Обл. Аэропорт