Через Малый Хинган. Глава 01
РАНЕЕ:
Через Малый Хинган. Предисловие
Тревога! В ружье! — услышал сквозь сон лейтенант Нестеров. Кто-то начал трясти его за плечо. Глубокой ночью крепок сон. — Да проснись ты!
Нестеров открыл глаза и в темноте различил фигуру редактора дивизионной газеты «Часовой Родины». Старший лейтенант Куликов был уже одет.
— Скорей! — крикнул он и бросился к двери.
Они были всю войну, эти внезапные тревоги, и порядком надоели.
А теперь — уже прошло три месяца, как Берлин взят, немецкие фашисты разбиты. Так зачем теперь эти тревоги? Тем более, что на дворе Такая великолепная теплая ночь, такой звонкий август, пахнущий травами, цветами и землей.
Так думал на бегу корреспондент газеты 12-й стрелковой дивизии лейтенант Нестеров.
Но когда он вбежал в штаб, то увидел, что начальник политотдела полковник Паншин и все офицеры-политотдельцы в полной боевой экипировке — с противогазами, касками, биноклями, пистолетами. У всех серьезные, пожалуй, даже суровые лица, и Нестеров понял, что это не учебная тревога.
Полковник Паншин стоял за столом.
— Товарищи офицеры, — строго сказал он. — Только что мы получили телеграфом Заявление Советског.0 правительства.
Паншин перевел дыхание и начал читать:
«После разгрома и капитуляции гитлеровской Гер-. мании Япония оказалась единственной великой державой, которая все еще стоит за продолжение войны.
Требование трех держав — Соединенных Штатов Америки, Великобритании и Китая от 26 июля сего года о безоговорочной капитуляции японских вооруженных сил было отклонено Японией...
Учитывая отказ Японии капитулировать, союзники обратились к Советскому правительству с предложением включиться в войну против японских агрессоров и тем сократить сроки окончания войны, сократить количество жертв и содействовать скорейшему восстановлению всеобщего мира.
Советское правительство считает, что такая его политика является единственным средством, способным приблизить наступление мира, освободить народы от дальнейших жерт и страданий и дать возможность японскому народу избавиться от тех опасностей и разрушений, которые были пережиты Германией после ее отказа от безоговорочной капитуляции.
Ввиду изложенного Советское правительство заявляет, что с завтрашнего дня, то есть с 9 августа, Советский Союз будет считать себя в состоянии войны с Японией».
Полковник кончил читать, оглядел офицеров и приказал:
— Всем разойтись по своим местам согласно боевому расписанию. Подразделения уже подняты и через час выступают. Бросок нашей дивизии в Маньчжурию будет на участке между селами Поярково и Коистанти-новка.
Полковник отыскал глазами редактора:
— С передовыми частями обязательно пошлите корреспондента.
— Пойдет лейтенант Нестеров, — доложил Куликов. Весь подобравшись, Паншин сказал:
— Настал наконец и наш час. В бой, товарищи офицеры!
Все бросились по своим местам.
Выходя из штаба, Куликов держал Нестерова под руку, не по-воепиому, и говорил непривычным глухим голосом:
— Что надо для газеты — ты знаешь. Как сделать лучше — там па месте ориентируйся. Постарайся побыстрее пересылать материалы в редакцию.
Куликову хотелось дать еще какие-то советы, но слова не шли. Он волновался за своего молодого корреспондента. Всего полгода как Нестеров прибыл в редакцию. Вначале писал слабо, но старался—бывало, над заметками просиживал ночами, — и у него кое-что стало получаться. Как-то сработает он сейчас, в боевой обстановке?
— Пиши обо всем, что посчитаешь необходимым. Главное — факты, подвиги, герои боев, — говорил Куликов.
Нестеров, вглядываясь в темноте в лицо редактора, видел, что у того густые кустистые брови еще более нависли на глаза, отчего Куликов казался еще более задумчивым.
— Разрешите идти, товарищ старший лейтенант? — спросил Нестеров.
— Нет, нет. Я тебя провожу.
Они пошли «а дорогу, где стояли самоходные артиллерийские установки, выдвинувшиеся в район форсирования Амура.
— Ты вот что, Алексей, — с придыханием сказал Куликов. — Под пули не лезь. Нам нужен не вояка, а корреспондент, понял?
Они обнялись, и Нестеров взобрался на самоходку. И тотчас тронулись, словно артиллеристы только и ждали корреспондента. Четверо солдат и командир их, младший лейтенант, сидели молча.
У Нестерова защемило сердце: «А Рита как же?» Добежать до нее попрощаться он уже не мог. Санрота стояла в трех километрах и, конечно, тоже снялась по тревоге. «Где теперь Рита?»
Самоходка шла в колонне с затемненными фарами. Солдаты артиллерийского расчета молчали. Видно, каждый из них тоже сейчас вспоминал своих — кто отца и мать, кто невесту.
Ночь стояла тихая, теплая. По всему небу горели звезды.
А Нестерову виделись глаза Риты — карие с желтинкой, в глубине их таился неизъяснимо ласковый свет и не давал покоя, и ему от этого было и радостно, и тревожно.
Перед рассветом прибыли в Константиновну. Маленькие улочки пограничного села уже были запружены танками, самоходками, автомашинами.
Передовые части, готовые к броску, залегли на самом берегу Амура. Курить нельзя. Громко говорить нельзя. Котелком греметь нельзя.
Лежа на земле, ловя чутким ухом тишину, солдаты напряженно вглядывались в чужой берег. Позади, в сопках приглушенно гудели моторы, угадывалось движение войск.
На маньчжурский берег первым должен высадиться на бронекатерах батальон капитана Ярового, зацепиться там и своим огнем обеспечить переправу частей. Теперь надо ждать оттуда сигнала.
Лейтенант Нестеров лежал в траве вместе с солдатами и, сам не зная почему, вспоминал свою мальчишечью пору, Хабаровск, где он жил на окраине города, друзей, которые однажды примчались к нему, запы-. хавшись:
— Аида с нами!
Они бежали долго — на главную улицу. Здесь, напротив кинотеатра «Гигант», у каменного здания толпились люди. В распахнутые окна были видны кровати, а ла них в бинтах — раненые бойцы.
Нестеров пробрался к окну и увидел бледные лица раненых, их смущенные улыбки. Им дарили кульки с конфетами и печенье, папиросы, букеты цветов.
— Хасан! — звучали голоса. — Они были на Хаса-не!..
И Нестерову тогда тоже хотелось на Хасан.
Вставало утро 11 августа 1945 года.
Все яснее и яснее становились застывшие в утренней сини вершины Малого Хингапа. В редеющем тумане стали прорисовываться деревья, кусты. Было тихо.
И вдруг там, за Амуром, взвилась красная ракета. Значит — первый батальон на плацдарме!
— Встать! Вперед!
Сразу ожил, заторопился, загромыхал наш берег. Разом все пришло в движение — пехота, артиллерия, танки.
В небе эшелон за эшелоном шли тяжелые бомбардировщики. Одни туда — бомбить самураев, другие обратно ;— л осле бомбометания! Стало известно, что все вражеские аэродромы на направлении 12-й стрелковой дивизии уничтожены. Вскоре разведчики доложили, что японские части под ударами советской авиации бросили свои береговые позиции и отошли в глубь Маньчжурии — в отроги Малого Хингана. Там. у них мощная оборонительная линия — доты, капониры, траншеи, — и там они готовятся встретить советские войока.
Тем временем 12-я стрелковая дивизия готовилась к переправе через Амур.
Буксиры уже подтянули к берегу две огромных баржи, на которые по настилам солдаты вкатывали пушки, медленно своим ходом вползали танки, гуськом пробегали бойцы.
Части погрузились, и буксиры потянули баржи через реку.
Вот она, чужая маньчжурская земля. В какие-то минуты баржи опустели. Пушки, пулеметы, танки, автомашины, самоходные орудия — все уже на берегу. Части залегли на исходном рубеже для наступления и ждут команды.
...Густа и высока трава в пойме. Ходит над головой зыбучими волнами, укрыла солдат — ни одного не увидишь. Только глухо, как будто из-под земли, звучат голоса:
— Скоро, наверно, наступать будем.
— Ясно, скоро. Вон они, самураи, рядом.
— Фашистов разбили, теперь самураев проучим.
— Точно. А то они вон сколько нам пакостей понаделали.
— Да, уж не говори!
— Они на русскую землю черт знает с каких времен, зубы точат. То на Хасане, то на Халхин-Голе.
— Да, агрессивные. Давно нам угрожают. Мол, вот немцы Москву возьмут, и самураи пойдут аж до Урала...
И вот взвилась ракета — сигнал к атаке.
Откуда-то из тыла ударила артиллерия. Над головами, пролетая, завыли снаряды, начали рваться впереди. Там, на подступах к отрогам Малого Хингана, встала черная завеса огня и дыма, задрожала земля.
И тотчас поднялась пехота и пошла за огневым валом развернутой цепью. В ее рядах пушки-сорока-пятки, станковые пулеметы, а следом вторым эшелоном — минометы.
Батальон Ярового был уже впереди. Он вот-вот должен войти в непосредственное соприкосновение с противником.
Шли цепью в густой и высокой траве, ломкой от палящего августовского солнца, продирались сквозь глухой кустарник. Внезапно кустарник кончился. Впереди равнина, за ней горы.
— По-пластунски, вперед!
Поползли. Людей не видно. Только шевелится, как живая, трава.
Сто метров, двести... Тихо. Всем ясно — самураи на горе. Их даже видно в бинокль. Еще сто метров. Вот уже и без бинокля можно различить дот на взгорье, и амбразуру хорошо видно.
Но почему так тихо?
— В атаку! Вперед!
Командиры подняли солдат.
Пехотинцы вскочили, ринулись в атаку. Но не успели пробежать десятка шагов, как из дота ударил вражеский пулемет.
Кто-то впереди взмахнул руками, упал. Слева в траве застонал другой. Залегли солдаты, прижатые огнем к земле.
Парторг первого батальона лейтенант Сёргеечев увидел, что к высотке уже ползет солдат. В траве видна спина, каска. Вот он приподнял голову, крикнул «ому-то:
— Куда ты? — и сам стремительно метнулся вперед. Сергеечев двинулся за ним, добрался до высотки, и
ему стало все ясно. Вон, впереди, лихо разгребая траву, ползет к доту маленькая фигурка. Прямо под огонь лезет! И теперь уже не остановишь.
— Правее бери! — слышен голос справа. — Сомов, правее!
Ага, это тот солдат, который только что был здесь. Сергеечев узнал Макарова.
— Правее! — кричит Макаров.
Но маленький солдат не слышит, он уже метрах в тридцати от дота. Вот он начал взбираться на бугорок. Совсем рядом пули выбивают фонтанчики земли. Но солдат ползет и ползет. Потом вскочил, размахнулся гранатой и так, на взмахе, упал.
— И-и-зх!
Яростный крик Макарова. Вскинулся он, зажал в руке связку гранат и скрылся в траве. А через минуту вырос вблизи дота во весь рост и метнул связку. Грохнул взрыв.
И тотчас:
— Ура-а-а! .
Рота рванулась в атаку. Все перемешалось — крик и пальба; огонь и дым.
Через полчаса все кончилось. Опорный пункт самураев был взят.
Лейтенант Сергеечев увидел около дота Макарова — крепкоплечего, в изорванной гимнастерке, без каски, с взлохмаченными волосами. Одна нога у него была разута и в крови. Солдат разрывал обертку перевязочного пакета.
— Ранен? — подскочил Сергеечев.
— Зацепила проклятая, — сверкнул глазами Макаров, еще не отошедший после боя. — Зарастет, как положено.
Перевязав ногу, он попробовал ступить па нее, осмелел:
— Ходить можно.
— Молодец, Макаров, роту выручил, — сказал Сергеечев.
— Ну уж! — отмахнулся солдат и начал надевать ботинок. — Я ничего такого... Солдатское дело. — И нахмурился: — Сомова жалко. Я ему ору правее, а он не слышит. Ошалел, что ли?..
Он-не договорил. В небо взлетела красная ракета.
— Подожди здесь санинструктора! — крикнул парторг и побежал через кусты, туда, где перебежками продвигались солдаты. Медлить нельзя. Надо внезапно, с ходу взять высоту, что маячит вот там и огрызается пулеметным огнем.
Подхваченный азартом боя, стреляя на ходу из автомата, Сергеечев крикнул:
— Вперед, за Родину!
И влился в цепь солдат, повел их за собой.
А справа уже слышен голос командира роты старшего лейтенанта Плюснина:
— Ура-а-а!
Поднимаясь, рота подхватила «ура!» и устремилась вперед, растекаясь и плотным кольцом охватывая высотку.
Вот она, первая траншея. С ревом навалились, обрушили на противника гранаты, штыки. Только огонь и дым. Только какие-то нечеловеческие, искаженные лица вражеских солдат.
Бойцы устремились дальше и выше — па самую вершину высотки. Кажется, всего один шаг — и она будет наша. Но именно в этот миг оттуда, с вершины, хлестнула огненная струя, вжимая роту в землю. А лежать нельзя: японский пулемет достанет, и захлебнется атака.
Это понимал парторг.Сергеечев.
— За (мной! Впе-ре-е-ед!
...Потом, после боя, лейтенант устало сидел на краю воронки от снаряда, вытирал со лба пот и грязь, оглядывался — кто вокруг него.
Солдат Михно — ручной пулеметчик. Шел в самое пекло.
Сержант Антипин — командир отделения. Тоже молодец. Умело вел ребят в атаку.
Старший сержант Карпов. Каска сбита на затылок, на лбу потные слипшиеся волосы. Улыбается. Рад, что жив. Здорово рисковал — граната могла разорваться в его руке.
С этими самурайскими гранатами была одна морока. Летит этакая дымящаяся головешка, упадет на землю, прыгает, шипит гремучей змеей, и черт ее знает, когда взорвется. Вожмешься в землю, зажмуришь глаза под каской и ждешь, когда она наконец трахнет.
Гранаты у японцев замедленного действия. Если наши чуть .коснутся земли и — вдребезги, то есть четы-ре-пять секунд и — взрыв, то эти еще столько же прыгают по земле, нагоняя ужас.
Вот это и учел Карпов. И решился: поймав в воздухе эту дымящуюся головешку, размахнулся и метнул ее обратно туда, откуда прилетела. Она и ухнула в японском окопе.
Затем Карпову удалось и вторую гранату тем же манером послать обратно...
А потом и все солдаты наловчились. И отделение вышибло из окопов врага его же оружием, овладело выгодной позицией.
К Сергеечеву подошел ефрейтор Черных, серый какой-то, лица на нем нет.
— Макаров погиб, товарищ лейтенант, — глухо доложил он. — Гранатой его...
Парторг поднялся и пошел, качаясь от усталости.
Макаров лежал на земле тихий, спокойный, словно просто уснувший. Было удивительно, какой у Макарова бледный лоб, какие худенькие щеки. И еще пушок над верхней губой. Сергеечёв как-то и не замечал, что Макаров совсем еще молод.
Парторг глядел на лицо солдата и будто слышал его слова: «Я смерти не боюсь. Я боюсь одного — каково будет матери...» Сергеечёв подумал о том, что же он будет писать матери Макарова и какими словами рассказать о гибели ее сына...
Нестеров, разыскивая парторга, прошел по всему батальону. «Парторг только что был у нас, пошел вон туда, в первый взвод». Понятно — Сергеечёв обходил свои владения. По общей обстановке на той или иной позиции, по настроению солдат уже было ясно — парторг здесь побывал.
Наконец Нестеров нашел лейтенанта Сергеечева. Тот сидел под деревом и чинил гимнастерку.
— Вот. Не заметил, черт побери, где и как разорвал. — Он показал довольна солидную дырку на рукаве.
В майке, с иглой в руке, русая челка лежит на лбу— Сергеечёв выглядел простым, домашним, словно не вышел только что из боя, а был па учениях. Как обычно.
В лесу пахло прелыми листьями, землей. Слышались приглушенные голоса, кто-то смеялся.
— Слышите? — повернул голову Сергеечёв. — Боевой дух батальона.
Он улыбнулся и тут же стал серьезным.
— Я вот слышал, — он поглядел куда-то вдаль, — слышал, между прочим, от фронтовиков. Мол, бой — ерунда. Будь у тебя только автомат, патроны, гранаты — и сам черт не страшен. По-моему, это бахвальство. Я вот, как только пошли в бой, сразу почувствовал, страх. Нет! Вы не думайте, страх не тот, который бросает тебя на землю, оковывает и делает безвольным. Это скорее трусость. Мне стало страшно от мысли: а все ли сделали командиры, чтобы научить солдат воевать? А не окажется ли солдат в бою слабее своего врага?
Сергеечёв мотнул головой:
— Я говорю выспренно, не правда ли? Но это откровенно. Говорю длинно. В бою это пролетело в секунды. Там некогда думать — там надо действовать. Когда я поднял солдат а атаку и. пошел впереди, я боялся одного, как бы враг не обхитрил меня. И всем своим существом, каждой клеткой я был на страже. Я рвался вперед, чтобы лицом к лицу схлестнуться с противником и первым уничтожить его. Я знал: если я не убью его, — он убьет меня. Мне кажется, это испытывает каждый, кто идет в бой.
Лейтенант зашил дырку на гимнастерке, откусил нитку и, пряча иголку в полевую сумку, продолжал:
— У нас в. батальоне никто из солдат и командиров не бывал на фронте. Мы с Яровым перед боем побаивались — как-то все получится. Но ребята тросто молодцы. После боя спрашивают: страшно было? Говорят — страшно. А дрались без суеты, с расчетом и выдержкой. Как герои. Вот что дорого. Расскажите об этих людях в газете.
— Да, да, я постараюсь, — сказал Нестеров, краснея и волнуясь. Он еще не знал, как это лучше сделать, удастся ли ему написать настоящие материалы в газету. Журналист он пока начинающий. Желание писать появилось неожиданно.
В конце сорок третьего года его из пулеметчиков перевели в новую, только что созданную роту противотанковых ружей. В газетах писали, что это новое оружие появилось в боях под Москвой и враг сразу почувствовал его силу. Четверо солдат, заняв круговую оборону на высотке, остановили чуть ли не роту фашистских танков и заставили их повернуть назад. Бойцов, владеющих этим грозным оружием, стали называть бронебойщиками.
Нестеров волновался: назначение в роту ПТР вдохновляло, овладеть новым оружием хотелось.
Сам командир роты — веселый, русоволосый лейтенант показал ефрейтору Нестерову противотанковое ружье.
Ну и ПТР! Что это за ПТР? Представлялось этакое необыкновенное, изящное, покрасивее станкового пулемета. А тут? Двухметровый ствол грубой отделки, как водопроводная труба, деревянный приклад, сошники, рукоятка посередине для переноски — вот тебе и ПТР. Даже не верилось, что оно наводит ужас на фашистские танки.
— Ружье не блещет отделкой, — оказал командир роты. — Война не ждет. Некогда красу наводить. Бить танки надо. Но в деле это оружие себя показало.
Потом, через несколько дней, когда солдаты изучили ружье, лейтенант Люткевич назначил стрельбы и решил сам участвовать в них.
Рота лежала на огневом рубеже и следила за действиями командира роты и Нестерова. Офицер взял ружье, а ефрейтор коробку с патронами. Они поползли по-пластунски, сделали две короткие перебежки и заняли огневую позицию. Лейтенант лег за ружье, Нестеров — рядом.
Люткевич целился недолго и нажал на спуск.
Ружье ахнуло. Да так мощно, что Нестерову вмиг заложило уши. А отдача (была так велика, что лейтенанта оттолкнуло назад сантиметров на двадцать. Он потер плечо:
— Надо ружье прижимать крепко, а то может плечо вышибить.
Пошли к мишени. Да, здорово! Броневой щит был прошит насквозь/
Командир стрелял отлично. Теперь очередь Нестерова. И вся рота затаила дыхание.
. Нестеров выстрелил. И когда подходил к мишени, еще издали увидел, что рядам с пробоиной командира видна вторая, его, и он воскликнул:
— Получил я пэтээр,
Берегись, враги теперь!
И сам удивился, как сложились эти строчки. Их подхватили в роте и назвали даже стихом. Было приятно, что ребята поняли его волнение.
Может быть, именно это событие и толкнуло Нестерова на дерзкую мысль — написать все-таки стихи. Он промаялся почти до рассвета, ворочался с боку па бок, перебирая разные слова, составляя из них строчки. Заснул в муках. И едва прозвучала команда: «Подъем!», он уже чувствовал — что-то у пего получилось. Днем записал. Вечером перечитал и решил послать в газету.
А дней через пять зашумела, заговорила рота:
— Вы посмотрите-ка, Нестеров-то наш, а?
— Это что — правда, ты?
Нестеров смущался, краснел и глазам своим не верил. В газете наверху, на первой колонке, набранные черным шрифтом, были помещены его стихи. Крупный заголовок: «Ветер с фронта». А подписано как! «Ефрейтор Алексей Нестеров». Полным именем подписано.
Свои стихи он прочитал последним, когда газета, пройдя через все руки, наконец-то попала к нему. Его стихи, его слова, рожденные где-то в глубине сердца, казались ему и своими, и в то же время незнакомыми:
Ветер-вестник, крылатый ветер!
Пролети над колосьями ржи,
О сраженьях жестоких, смертельных,
О героях-бойцах расскажи.
Пролети над деревней соколом,
Легкой ласточкой пронесись,
Прямо с лета, с неба высокого
На окошко мое опустись.
Покачай потихоньку штору,
Пошуми в тополях листвой,
И поверят матери •— скоро
Сыновья вернутся домой.
Потом Нестеров написал первую корреспонденцию. Рота была на учениях, и он подробно рассказал, кто и как действовал. И когда пришла газета, страшно волновался — что скажут ребята?
Ребята, конечно, опять удивились. Как-то неловко па него поглядывали. Говорили, мол, вот дает Нестеров — расхвалил их па всю армию, будто героев каких.
Нестеров весь день словно на крыльях летал. Газету он аккуратно свернул и положил в карман гимнастерки.
Вечером его вызвал командир роты.
— Написал ты все правильно, — сказал Люткевич задумчиво. — Видно, есть у тебя способности к этому делу. Учиться тебе надо.
Его направили в Хабаровское военно-политическое училище. В феврале сорок пятого он окончил учебу и получил назначение на должность корреспондента газеты «Часовой Родины» 12-й стрелковой дивизии.
Морозным ранним утром поезд, в котором Нестеров ехал из училища, остановился возле маленького села, затерянного в Амурской степи. В одну улицу стояли избы. Вокруг них — огороды, сады, а дальше — поля. Здесь размещался штаб дивизии. И в самом селе, и вокруг пего были сооружены блиндажи, отрыты траншеи, капониры, оборудованы пулеметные гнезда и артиллерийские огневые позиции.
Нестеров разыскал редакцию газеты. Она помещалась в колхозном амбаре, в нем прорубили окна, и стал амбар жилым.
Нестеров вошел. За тремя столами сидели офицеры.
Стали знакомиться.
— Здравствуй, — подал руку старший лейтенант. — Садись, — сразу перешел он на «ты».
И по тому, как по-хозяйски держался офицер, не назвавший своей фамилии, Нестеров понял, что это и есть, редактор.
Старший лейтенант Александр Кузьмич Куликов был человеком крепким, с широкой грудью. Густые кустистые брови низко нависали на глаза. У губ — резкие строгие складки. Взгляд проницательный, с хитринкой.
Нестеров понял, что Куликова не застанешь врасплох, он всегда себе на уме.
— А это — мой заместитель Ефим Лукашевич, — показал Куликов на лейтенанта, сидевшего за столом напротив.
Лукашевич привстал, протягивая руку. Он улыбался, в глазах искрилась теплота. От всей его фигуры веяло добротой. Нестеров подумал, что они могут стать друзьями.
А секретарь редакции лейтенант Сергей Кугураков, видимо, был сильно занят, что-то писал и лишь, полуобернувшись, кивнул головой. Можно было предложить, что Кугураков рослый, сутуловатый.
Сбивая пепел с папиросы о край консервной банки, приспособленной под пепельницу, редактор говорил нравоучительно:
— Тебе надо сейчас изучить историю нашей дивизии. Мы, газетчики, должны хорошо знать свое соединение, все части, всех командиров и политработников.
Куликов поглядывал из-под своих черных бровей, словно экзаменовал.
Вообще-то, Нестеров уже кое-что знал о дивизии. Она была известна не только здесь, на Дальнем Востоке, но и во всей Красной Армии.
12-я стрелковая дивизия была сформирована под Омском в 1919 году из отрядов регулярной Красной Армии, участвовавших в схватках с белогвардейцами. Тогда же за боевые подвиги ей присвоили наименование Сибревкомовской. В конце тридцатых — начале сороковых годов дивизия поэтапно — сперва один полк, потом второй, третий — была переброшена сюда, на Дальний Восток, в Амурскую область. Тут ее части стояли вдоль советско-маньчжурской границы, на берегу Амура.
Куликов сунул окурок в консервную банку и с прищуром взглянул на новичка:
— Ну что ж, будем работать!
И вот сейчас здесь, на фронте, Нестеров должен писать о подвигах солдат и офицеров, рассказывать о них правдиво и честно. «Смогу ли, найду ли необходимые слова?» — думал он.
ДАЛЕЕ:
Через Малый Хинган. Глава 02
Произведение публиковалось в:
«Время, полное тревог»: Документальные повести и рассказы/ Хабаровское книжное издательство. - Хабаровск, 1985,- 272 с.