Жизнь продолжает. Точка опоры
2 сентября 1955 года я получил первую получку - 600 рублей. Пока я шел от больничной кассы до дома, чувство горделивой радости не покидало меня. Но едва я переступил порог и отдал квартирной хозяйке 500 рублей - месячную плату за комнату и стол - как радость моя мгновенно улетучилась и уступила место тревожной грусти, ибо на личные расходы у меня осталось всего лишь сто рублей.
Повышения зарплаты в ближайшем будущем не предвиделось, самостоятельных дежурств мне еще не давали, а за несамостоятельные ничего не платили. Задумался я над своим бытием, и размышления эти указали мне единственно верный путь - на станцию «скорой помощи».
На следующий же день, получив на то согласие своего больничного начальства, подался я на «скорую» и был принят там в качестве ночного совместителя.
В те годы штатными медиками на «скорой» были только фельдшера. Молодые же врачи, вроде меня, работали каждый в своей больнице, а здесь лишь подрабатывали, считая эту службу второсортной и вообще неврачебной.
Однако, вопреки изначальным представлениям, при первом же выезде я сразу ощутил свою неполноценность и понял, что только острая нехватка врачей в городе позволяет нам свысока смотреть на это заведение, а главного врача станции вынуждает быть неразборчивым при приеме нас на работу. Слабые знания в смежных специальностях, неумение быстро ориентироваться в домашней обстановке без рентгена, лаборатории и прочих больничных привилегий в сочетании с почти полным отсутствием общеврачебного опыта, так необходимого в работе «скорой помощи», - все это порождало чувство неуверенности в себе, а иногда и полной растерянности.
Нередко, возвратясь с вызова, из «Справочника практического врача» и общения с опытными людьми я убеждался в том, что действия мои были неверны. Но судьба на первых порах меня хранила - никаких тяжких последствий от моего врачевания не было, все обходилось благополучно. А там, где я совсем ничего не мог понять, выручала машина, на которой я увозил больного в какой-нибудь стационар - пусть разбираются там. За это, правда, частенько получал нарекания дежурных врачей, но зато за больного был спокоен - мол, в больнице не пропадет.
Прошло около года, пока я, наконец, освоился настолько, что перестал носить с собой на дежурства «Справочник» и начал мало-мальски ориентироваться в стандартных ситуациях. Жизнь пошла проще и веселее, и опять работа на «скорой» стала казаться мне заурядной и мало что дающей в профессиональном плане. И вот тогда наступила та памятная для меня ночь, о которой хочу рассказать.
Как-то летом в самом начале дежурства я получил задание съездить к умирающему больному, который в последние дни сильно «отяжелел». Я знал его. Он лежал в нашем отделении, где у него был обнаружен неоперабельный рак пищевода. Месяца два назад, с целью избавить несчастного от голодной смерти, ему сделали операцию - через брюшную стенку в желудок ввели специальную трубку для вливания пищи. Теперь он, сильно истощенный и измученный болями, лежал дома на попечении родственников. Днем его посещал участковый хирург, делал перевязки и следил за положением трубки, а ночью в случае надобности приезжала «скорая». В последнее время ночные вызовы стали регулярными, и мне пришлось побывать у него раза три-четыре, чтобы облегчить его страдания инъекцией морфина.
Ехал я к нему, как и в прошлые разы, с неохотой - чему радоваться, если бессилен чем-либо по-настоящему помочь человеку? Но, с другой стороны, не мучили и сомнения. Тут все было ясно - диагноз известен, прогноз тоже. Если мучают боли - впрысну морфий, сердце сдает -введу камфору. И все дела.
Уже темнело, когда мы, поплутав немного из-за непроезжих от грязи дорог, на одной из окраинных улочек отыскали за высоким забором деревянный дом со ставнями, каких тогда в Благовещенске было большинство.
Выйдя из машины, я обнаружил, что нас никто не встречает, хотя вызов поступил не более получаса тому назад. «Просто привыкли, наверно, к ежедневным нашим посещениям» - подумал я и вошел во двор. За мной с кассетой в руке шла санитарка Клавдия Ивановна, расторопная женщина, часто заменявшая мне при проведении различных манипуляций недостающую медсестру. Во дворе никого не было. Мы поднялись на крыльцо и, войдя в сени, увидели через открытую дверь, как по кухне прошла дочь больного, крупная женщина дет тридцати, всегда встречавшая нас у ворот и проявлявшая максимум заботы во время наших прежних посещений. Теперь же она только мельком бросила взгляд в нашу сторону и быстро прошла в дальнюю комнату, где лежал больной. Постояв немного в нерешительности и убедившись, что никто не спешит нам навстречу, мы вошли туда же, и тут только я понял что произошло.
На кровати с запрокинутой головой и подвязанной косынкой нижней челюстью лежал мертвец. Руки его были сложены на груди, на глазах лежали медные пятаки. У изголовья кровати на стуле спиной к нам, склонив голову и часто сморкаясь, сидела его жена. Рядом с ней, положив на плечо ей руку, сидела дочь, с которой мы только что виделись. В ногах сидели еще две женщины, и у дверного проема рядом с нами, прислонясь к стенке, стоял зять умершего, рослый мужчина с загорелым лицом и густыми сросшимися бровями. Все молчали и смотрели перед собой в пол, женщины вытирали платком глаза.
Вначале я было бросился к трупу. Но какая-то разумная сила удержала меня на месте - стой, зачем, что ты можешь сделать - и я только приподнялся на носках и опять опустился.
Я впервые столкнулся со смертью человека вне больницы, и на несколько мгновений мне стало не по себе от ощущения вины - появись я немного раньше и, может, сегодня не случилось бы этого. Но тотчас же отлегло - ведь я выехал сразу, как только поступил вызов, и, судя по тому, что здесь было уже проделано, в то время, когда зять нивесть где набирал в автомате «03», больного наверняка уже не было в живых. К тому же всем было ясно, что ни я, ни кто другой не в силах был бы предотвратить роковой исход.
Однако время шло, а я стоял, совершенно потерянный и лишний, и не знал, что мне делать дальше. Я понимал, что им сейчас не до меня, понимал и бесполезность своего пребывания здесь. Но повернуться и уйти просто так, не обмолвившись ни с кем ни единым словом, было унизительно и тяжело. Приехал-то я все-таки сюда не сам по себе, а по их просьбе. Ну ладно, жена умершего находится сейчас в шоковом состоянии. Но дочь и тем более зять вполне могли бы обойтись по-человечески.
Вдруг меня осенило - я ведь должен засвиде-тельствовать его смерть, и с этим намерением направился к покойному. Но когда подошел к нему почти вплотную, передо мной возникла спина его зятя, который поспешил мне наперерез и отгородил собой от кровати. Я подумал, что он просто решил подойти поближе и попытался его обойти. Тогда этот мрачный верзила повернулся ко мне и посмотрел в упор таким взглядом, что до меня дошло - прояви я еще хоть какую-нибудь активность, он возьмет меня за шиворот и выбросит вон из дома. Я резко повернулся и, стыдясь встретиться глазами со своей санитаркой, как ошпаренный, выскочил на улицу.
Всю ночь преследовал меня этот взгляд, полный нескрываемой и еле сдерживаемой неприязни. За что? - мучил и жег мне душу единственный вопрос. За то, что умер близкий им человек? Но я-то тут причем? В чем моя перед ним и перед ними вина? Ведь в том, что мы оказались бессильны перед его болезнью, виноваты все и никто. Неужели это не понятно? Сказать, что мы вовсе ничего не сделали для него - тоже неправда. Ведь продлили мы ему жизнь на два месяца. Продлили, да не спасли... А кому медицина вообще спасает жизнь? Только новорожденным - у них она, действительно, вся впереди. А остальным? Остальным она ее только продлевает на месяц, на год, на десять, на двадцать лет - кому на сколько удастся.
И ведь еще вчера они были нормальными людьми, все это прекрасно понимали, соглашались с тем, что никто не повинен в его болезни, что сам он затянул с приходом к нам, благодарили за операцию, за ежедневные перевязки, за обезболивающие уколы. А сегодня? Что изменилось в них сегодня? Что-то, видимо, изменилось - не могли же они все так долго притворяться. Сегодня умер дорогой им человек. И весь гнев протеста против неизбежности смерти, несовершенства медицины и своего беспомощного отчаянья они, как в громоотвод, выстрелили в меня, представителя профессии, которая призвана бороться со смертью. Так что же это за профессия, которая ставит обыкновенного смертного человека в положение бога перед другими людьми, и они требуют от него то, чего он не может и никогда не сможет! Нет, если уж выбирать, то надо выбирать себе земную профессию и всегда оставаться только человеком...
Такие мысли бушевали во мне до самого утра, когда я сидел в машине, в диспетчерской, курил на станционной веранде. С ними бы я, наверное, и ушел с дежурства, если бы не произошло еще одно событие, которое ночь превратило в день и все поставило на свои места.
Уже рассвело, когда диспетчер попросила меня отвезти в родильный дом роженицу. Проще этого задания не придумать, тут и делать ничего не надо - привези да сдай. И принимают в роддоме, не чета другим больницам, безотказно.
Войдя в сопровождении встретившего нас мужчины в квартиру и убедившись в том, что у жены его действительно родовые схватки следуют одна задругой, я кивнул санитарке. Та под руки увела ее в машину и уложила на носилки. Я сел в кабину и снова погрузился в свои невеселые раздумья.
- Да, много на свете еще грубости, - вдруг задумчиво, как бы сам себе, произнес водитель машины Иван Яковлевич, пожилой осторожный шофер, много лет проработавший на «скорой» и повидавший на своем веку всякого разного.
Я насторожился.
- Плюньте, доктор, и берегите нервы, они вам еще пригодятся, - без обиняков обратился он ко мне. - что поделаешь - люди есть люди...
Мне стало стыдно за себя. Ведь я за все дежурство не сказал ему почти ни слова, и вид мой, видимо, был такой разнесчастный, что вызвал сочувствие этого человека. Наверно, и на станции меня сейчас жалеют...
- Угу, - только и смог ответить я ему, не находя других слов для продолжения разговора.
До родильного дома оставалось еще кварталов пять, когда сзади затарабанили в стенку кабины. Иван Яковлевич свернул к обочине дороги и остановил машину.
- Опоздали, - сказала Клавдия Ивановна, -придется принимать роды здесь. - Меня как жаром обдало. Я быстро осмотрел женщину и убедился, что помощница моя права - не довезти. Всю мою философию - как ветром сдуло. Принять первый раз в жизни самостоятельно роды да еще в такой обстановке! И ведь не мое же, хирурга, это дело! Пропади ты пропадом, эта «скорая», и зачем я только связался с тобой!
Я стал лихорадочно вспоминать акушерские ситуации и приемы, но в голове был полнейший сумбур. То немногое, что я знал из этой области в институте, уже основательно забылось, а разрозненные остатки воспоминаний о практических занятиях в родильном зале слились в одну общую неразбериху. Более тревожного состояния у меня, кажется, в жизни не было.
Однако деловой настрой Клавдии Ивановны и необходимость действовать помогли мне хоть внешне взять себя в руки.
- Ну, дорогуша, теперь слушайся нас, и все будет в порядке, - сказала она роженице, достала из кассеты родильный пакет, плеснула мне и себе на руки спирт и устроила на носилках подобие родильного стола.
Я почувствовал, что не один, со мной рядом находится бывалый человек и, внимательно наблюдая, как она оценивает мои действия, приступил к делу,
Роды протекали нормально. Роженицей командовала Клавдия Ивановна и достаточно было двух-трех ее подсказок мне, чтобы через четверть часа младенец благополучно оказался в моих руках и еще через минуту огласил машину своим первым криком.
Не знаю, насколько верно то, что третий крик петуха изгоняет нечистую силу, но готов поклясться чем угодно, что первый крик новорожденного ребенка изгоняет из души человека все мрачное, наносное, дурное. Его ни с чем не сравнить - это сама жизнь возвещает о себе, о своем бессмертии, ибо во все времена и у всех народов этот крик всегда одинаков. Человек всегда рад любому полезному результату своего труда. Но какая радость на земле может сравниться с той, когда в руках у тебя новый живой человек! Нет, не я сотворил его на свет - это сделала природа в лице его родителей. Но я помог ему увидеть свет, мои руки приняли и подняли его над землей, мои глаза первыми увидели его облик, мои уши первыми услышали его жизнеутверждающий голос.
Каким смешным и глупым казался я себе со всеми своими ночными муками, сомнениями, разочарованиями, когда машина легко мчала меня из родильного дома по свежим улицам проснувшегося города.
На кого я обиделся? О чем страдал? О том, что люди в угаре своего горя не уделили должного внимания моей персоне.
Мальчишка! Ведь у них - горе, и кому же, как не тебе, следует понимать это лучше других. Да, ты тоже человек. Но ты пришел туда в белом халате, который всегда вселял в них надежду. А теперь, когда никакой надежды не осталось, что, кроме раздражения, мог вызвать у них твой вид? И если уж пошло начистоту, то ведь они глубоко правы и в другом - разве такие больные должны умирать дома, на глазах у родственников? Нет, это, может, и не очень воспитанные, но вполне нормальные люди. Выше надо быть, маэстро, и мудрее - ведь ты же врач!
В чем я усомнился? В выборе своей профессии. Глупец! Да какая же другая смогла бы подарить тебе радость сегодняшнего утра?! Какая другая очищала бы тебя всю жизнь от житейской плесени ежедневным соприкосновением с главным чистилищем человеческого духа - противоборством жизни и смерти?!
Вернувшись на станцию, я быстро записал в журнал дежурств о случившемся и попросил диспетчера Раису Ивановну отчитаться за меня на утренней летучке у главврача, поскольку мне нужно было к началу рабочего дня успеть к себе в отделение. Раиса Ивановна бегло просмотрела мои записи и спросила: - Так кто родился, мальчик или девочка? - Я смутился. На радостях и забыл обратить внимание на такие детали.
- Да... в общем, ребенок, - объяснил я. Все присутствующие грохнули дружным смехом. .
- Девочка, - внесла ясность Клавдия Ивановна
В дверях, наконец, появился сменявший меня фельдшер Николай Емельянович. Я вскочил и кинулся ему навстречу:
- Здравствуйте и до свидания, дорогой Николай Емельянович! Рад видеть вас в столь ранний час.
- Здравствуйте, доктор, - улыбнулся он столь восторженному приветствию и протянул мне руку. - Как жизнь молодая?
- Продолжается, - весело бросил я на ходу и поспешил во двор искать попутную машину, чтобы поскорее добраться до своей больницы.
Произведение публиковалось в:
Приамурье-1998. Литературно-художественный альманах. – Благовещенск, 1998
"Из века в век": стихи и проза. Tel-Aviv: 2007