Ошибка
Самое дорогое, что было у чувашонка Вани Колесина с разъезда,— это краски. Не простенькие кругляшки на картонке, а настоящие, в белых ванночках, похожих на хлебные формы, и в красивой коробке.
Все потихоньку завидовали Колесину, но даже второгодник Митяй Будыкин, который сидел с Ваней в ряду третьеклассников, не пробовал отобрать хотя бы одну красочку: все знали, что это не просто краски, а премия.
Как-то еще по осени пришел в школу председатель колхоза Фрол Чеботарев. Осмотрел единственный класс, простучал ногой-деревяшкой по скрипучему полу, нахмурился, а потом стал рассказывать, как тяжело в сырую погоду убирается хлеб, как теряется зерно, так нужное фронту. И попросил ребят выйти на поле, пособирать упавшие колоски.
— Кто в работе отличится, тому будет премия,— пообещал председатель.— А это очень даже почетно — получить колхозную премию...
На другой же день учительница Нина Васильевна отменила занятия. Собрав ребятишек постарше, повела она их за село, на ближний массив, где была уже скошена пшеница. На меже ученики растянулись цепью и с мешками через плечо пошли от края поля, повдоль рядков, между глубокими следами комбайна.
Сперва работалось легко, но часа через два разговоры в цепи стихли. Было слышно только шарканье ног о жесткую щетку стерни. Еще погодя поле стало казаться длинным, рядки бесконечными. А колоски лежали часто, и за каждым нужно было наклоняться, захватывать в горсть и, не разгибаясь, запихивать в мешок. Мешок вроде бы незаметно наполнялся, оттягивал лямку, и приходилось относить колоски в общую кучу, а потом опять возвращаться в цепь.
Нет, не простой оказалась работа... А тут еще холодный ветер, шибко уж вольный на раскрытой ладошке поля. И дождик то и дело принимался моросить. Но ребятишки выходили и на третий, и на пятый, и на седьмой день. А с ними, в светлый ли час или в пасмурный, становилась в цепь и Нина Васильевна.
Учительница была уже старенькая, но ребята тянулись за ней, обгоняли друг дружку. Когда работу наконец закончили и подбили бабки, вышло, что лучше других старался Ваня Колесин. Этому все подивились... Ладно бы Митяй победил, проныра Петька Варнаков или деревенский Демка Пронов — крепкий, как дубок, а то — Ваня, которого и в цепи-то не сразу заметишь.
Тихий, робкий, смугловатый с лица, он всего на свете стеснялся. Не любил он громкого озорства, шумной игры и потому больше в сторонке держался. Придут ребята на озеро, разденутся и давай бултыхаться — дурачиться, а Ваня сидит тихонько и лепит из глины фигурки зверей, человечков.
Больше всего на свете любил Ваня рисовать. Как попадет ему в руки лист чистой бумаги, так он и начинает выводить едва видимые, непонятные сначала штрихи и черточки, а потом с листа вдруг четко проступает то голова человека, то лошадь, а то самолет, белка на ветке или танк, едущий по склону бугра.
Прошлой зимой через деревню ехали в Узловую охотники из тайги. Везли на санях обледенелые туши коз и сохатых, а в большой клетке — живую рысь. Пока охотники отогревались за чаем в доме своего товарища Романа Пронова, все ребята сбегали на рысь поглядеть. И Ваня не удержался. А потом нарисовал зверя в своем альбоме. На рисунке рысь глядела из клетки с такои тоской, что всем становилось жалко вольного зверя.
Нина Васильевна посмотрела рисунок, погладила Ваню по голове, сказала:
— Талант! — и добавила с легкой радостью: — Учиться тебе надо бы, Ваня...
Ребятишки подивились таким словам Нины Васильевны. Куда еще Ваньке учиться, если он и так одни пятерки таскает? Вот Митяю — это да, надо учиться. Он по лишнему году и в первом, и во втором классе сидит. А теперь в третий по второму разу ходит, и опять дело у него не лучше идет. Пока объясняют ему задачку, уже и первоклассник Пронов Тарас начинает руку тянуть, Митяю подсказывать. А тот только сопит. Руку на парту выложит — она поперек всей парты. Ноги так и вовсе с трудом умещаются, и голова выше всех остальных торчит.
Слушая, как сумрачно молчит Митяй у доски, Нина Васильевна, бывало, говорила со вздохом:
— Эйнштейном, Дмитрий, тебе не бывать... Хоть бы ты рос поскорее, да к какому делу пристраивался...
Бороться с Митяем или наперегонки бегать мало кто из ребят соглашался. И, на поле выходя, многие думали, что уж тут-то Митяй всех обставит. А вот гляди — сам он отстал от малого чувашонка. И не ему, а Ване при всей школе колхозный председатель вручил премию — коробку с красками. Вручил и как взрослому руку пожал.
От такого подарка Ваня растерялся, а ребятня окружила его и стала разглядывать коробку с картинкой и яркой надписью: «Акварель». Под этим непонятным словом буквами поменьше было написано: «Краски медовые».
Прочитав это, Петька Варнаков тут же открыл коробку и, долго не думая, лизнул ч.ерную краску. Вымазал язык, губы и долго плевался от горькости во рту. Какой тут мед! Над Петькой смеялись, а он бурчал, что эта акварель вовсе не настоящая.
Но Петька Петькой, а Ваня так и светился от радости. Председатель тут же попросил его разрисовать колхозную стенгазету, которая висела в правлении. От времени она уже выгорела до серости и была густо засижена мухами.
— Сможешь серьезное дело?
— Лист большой надо,— сказал Ваня,— твердой бумаги...
— Это у меня в заначке имеется,— успокоил его председатель.— Правда, с одной стороны уже разрисованный...
Перед октябрьским праздником Ваня принес в контору готовую газету. Посмотрели все на нее и подивились: так здорово получилось. В верхнем углу нарисовал Ваня солдата, моряка и колхозников — тракториста в фуражке с очками и еще двух теток в платках и телогрейках. Лица у них свежие, глаза с веселинкой. А в нижнем углу листа сжимался в комочек Гитлер с кучкой кривоногих генералов. Лица у них косоротые от страха, глаза выпучены, а усики торчат, как у перепуганных
котов.
Председатель поглядел на газету со своей прищур-кой, похвалил, но заметил:
— Что-то у тебя, Ванюш, наши больно розовые получились. Такие, знаешь, каждый день, однако, мясо
едят...
Ваня помолчал, а потом сказал, что нарисовал все, как в жизни видит, а Гитлер, хотя и мясо, поди, трескает вволю, все равно окочурится да и сдохнет.
— Это ты верно говоришь,— еще раз глянув на газету, на Ваню, согласился председатель.
Газету вывесили в конторе, наклеив на нее исписанные листки...
Подаренными красками на меду много чего нарисовал Ваня в своем альбоме, по случаю купленном отцом в Узловой. И все у него выходило легким, красивым.
Нарисовал Ваня и елку — зеленую, с нарядными и веселыми игрушками, со свечами и блестками на концах веток. Такую он видел еще до войны, в Узловой, на новогоднем празднике для железнодорожников. А свою школьную елку ребятишки наряжали теперь больше игрушками самодельными — ленточками, домиками из спичечных коробков, бусами из фасолин или ягод шиповника, кедровыми шишками...
Посмотрев на Ванину елку, Нина Васильевна сказала, что до Нового года остается немного, и велела всем домашними вечерами готовить игрушки. Ребятня сразу догадалась, что теперь уже скоро приедет из тайги старший Пронов, дядя Роман,— отец Демки с Тарасом. Он охотился далеко от села, в бесконечных распадках и сопках, где у него было зимовье и сарай для коня и подводы. К Новому году дядька Роман приезжал домой и всегда с елкой на санях, закутанной в старую холстину. За день до праздника елку заносили в класс, разворачивали. Она отогревалась, расправляя ветки и раздаривая лесной смолистый запах. Елку обряжали, и начиналось около нее торжество, со стихами и песнями. А Дед Мороз раздавал всем маленькие пакеты с подарками.
Обрадованные ребята стали готовить дома игрушки, но тут заболела Нина Васильевна. От простуды, а еще, как говорили взрослые, от истощения и усталости. Она одна все четыре класса вела. В первую смену — четвертый и второй, а первачки и третьеклассники ходили в школу после обеда: чтобы меньше им мерзнуть дорогой.
Та зима заваривалась круто. Осенью враз навалило снегу, а с декабря ударили крепкие морозы. В безветрии печной дым поднимался прямыми столбами, и Ване все казалось, будто деревенские дома спущены на косогор по этим дымным столбам из глубины бледно-голубого и тоже холодного неба. А дома полустанка вжимались в снег от морозов, перед которым только скрип не сдавался, а упрямо крепчал. Тягуче и тонко вырывался он из-под санных полозьев, из-под копыт коров и лошадей, с заиндевелыми мордами трусивших на водопой к проруби на озере.
Зима, когда одежонка плохая да харчи постные,— скучное время. На дворе долго не выдержать. Раз, другой с горки скатился — и домой, греться. В сарае поковырялся, к колодцу сходил — и опять охота к теплу.
Вечера зимой долгие, а лампу, экономя керосин, зажигали только с приходом отца, молчаливого после тяжелой работы на линии. Наскоро ужинали и ложились спать. И ночи были такие длинные, что Ваня и спать уставал. Подолгу лежал у прохладной стены с раскрытыми в темноту глазами, слушал, как тяжело пыхтят паровозы, ведущие составы на запад, к войне. А те, что шли на восток, бежали разгонисто, отбрасывая гриву из дыма. Много таких резвых паровозов нарисовал Ваня в альбоме и на разных листках.
Зимой одна радость у Вани и его погодков — школа. С полустанка в нее ходили чаще ватажками, подбираясь по одежке. Кто получше одет-шагал медленно, кто слабее — добирался вприпрыжку. Да и в школе не больно-то отогреешься. По осени завалинку подправить некому было, и теперь от пола тянуло холодом. Если кто забывал на парте пузырек с чернилами, поутру отогревал их на печке.
Но как ни холодно, как ни далеко ходить, а в школе всегда лучше, чем дома. Тут собирались вместе, и всем находилось занятие. А главное, всегда что-то новое открывалось.
Целую неделю просидел Ваня дома и заскучал было, но тут прибежал Петька Варнаков и сообщил, что из Узловой приехала новая учительница и завтра велено всем приходить в школу.
Собравшись пораньше, ребятишки расселись по партам, притихли в настороженном нетерпении.
Когда вошла учительница, Ваня даже подивился на нее — молодую и нарядно-красивую. Таких нарядных он видел только на цветных картинках в журналах. Лицо у учительницы светлое, глаза большие, а волосы завиты и вроде высокой шапки надо лбом поднимаются; темная юбка, толстый свитер под синим костюмом, легкий шерстяной платок на плечах и белые чесанки по ноге, с союзками из желтой кожи.
Она поздоровалась негромко, сказала, что зовут ее Светлана Яновна и что сегодня она будет знакомиться с учениками. Тут же и стала вызывать всех по списку. Разглядывала каждого, проверяла оценки в журнале, тетрадки просматривала.
Пока учительница занималась первачками, Ваня достал свой альбом с карандашиком и легкими движениями стал рисовать ее. Рисовал быстро, лишь украдкой поглядывая. И особенно выразительные получились на портрете глаза. Они смотрели задумчиво, с едва уловимою добротой, которую Ваня всегда чувствовал в глазах Нины Васильевны.
Ваня еще рисовал, когда дошел черед до его соседа по парте Митяя Будыкина. Тот встал и нехотя распрямился над сидящей вокруг мелюзгой.
— Ого! — подивилась Светлана Яновна.— Кой тебе годик, жених?
Услышав про «жениха», малышня запорскала смехом, засветилась глазенками, ожидая еще чего веселого от красивой учительницы. А она посмотрела в журнал, перелистала тетрадки Миляя, заметила:
— Вот уж точно про тебя сказано: «Не хочу учиться, хочу жениться». Оценочки!.. Ну что ж, удалец, садись. Продолжай в том же духе...
Устроясь за партой, Митяй хмуро помолчал, потом прошептал с обидой:
— Насмешничает...
Подняла учительница и Ваню. Он встал, малый росточком, опустив лицо и держась за крышку парты. Светлана Яновна помолчала, просматривая его оценки по грамматике, по родной речи, арифметике.
— Оказывается, в школе есть и отличники,— усмехнувшись, подивилась она.— Только чего же ты прячешь лицо, будто девица? Ну-ка, посмотри на меня!
Ваня поднял голову, глянул на учительницу, и внутри у него что-то похолодело. Светлана Яновна улыбалась, но Ваня видел, что улыбается она только лицом, а большие глаза неподвижны, будто льдинки...
Расстроенный, сел Ваня за парту. Украдкой взглянул на свой рисунок, захлопнул альбом и затолкал его в сумку с книжками.
На другой день Ваня ожидал, что Светлана Яновна войдет в класс с улыбкой, легко заговорит, и все тревожное развеется. Но она вошла хмурая, как после угара. Дала задание, и ребятишки заскрипели перьями. Услышав частое пошмыгивание, учительница громко приказала:
— Перестаньте сопеть!
От неожиданности Митяй посадил в тетрадке здоровую кляксу. Ребята подняли головы, но, не увидев виноватого, стали переглядываться. Как же не сопеть, если от мороза носы у всех ослабели?
Потом Светлана Яновна обидела ребят Проновых. Сначала подняла Демку, а следом и Тараску, сидевшего в ряду первачков. Оглядев братьев, она покачала красивой головой, усмехнулась:
— Какие... дикобразы! В попы записались или форму двадцать разводить собираетесь?
Проновы и вправду крепко подзаросли, но ходили чистые, одежка у них была стирана в срок и залатана. И потому от таких обидных слов Демка рассерженно засопел и объяснил, бубня:
— Нас всегда папка подстригает... Машинкой. А счас он в тайге, на охоте...
— Меня не интересует, где ваш папенька, но завтра с такими лохмами в класс не являйтесь! Ясно?
На другой день, увидев Ножницами стриженные полосатые головы братьев, учительница поджала губы и заметила:
— Можно бы лучше, но уже хорошо, что коротко.— Тут же, оглядев класс, она повысила голос: — А теперь все делают упражнения самостоятельно...
Ваня Колесин уже заметил, что у Светланы Яновны они все больше самостоятельно занимаются. Укажет она одному классу задание, другим даст примеры для решения, а сама уходит в комнатку за перегородкой или устроится за столом с толстой книжкой, закутается в теплую шаль и сидит, будто никого больше и нет в классе. А уж потом, проверяя задание, сжимает губы и, приговаривая негромко «Неучи толстолобые!», черкает в тетрадках красным карандашом, выводя жирные колы и двойки.
На третий день ребятишки шли в школу с робостью, боясь, что учительница еще к чему придерется, еще колов понаставит. А этот день оказался «дровяным».
До войны школа обеспечивалась дровами всем народом. Мужики собирались артельно и привозили из лесу белые стволы берез, черные, шершавые дубы с дуплами, лиственницы и огромные тополя. С разъезда везли старые, отлежавшие под рельсами шпалы. Их пилили, кололи на чурки и за глухой стеной школы выкладывали огромную поленницу, которой хватало до самой весны.
Но за войну мало осталось мужиков. За двоих-троих работал каждый, оставленный на железной дороге. А колхозу едва хватало сил с осени трактором приволочь к школе бревен. Пилили их сами ребята с Ниной Васильевной и уборщицей Домкой — женщиной молодой, но ходившей всегда в платке, повязанном по-старушечьи. Под этим платком прятала она седину, которая просыпалась на ее голову, когда получила Домка бумажку о том, что муж ее пропал без вести.
При Нине Васильевне дровяной день проходил с весельем и шумом. Работали все с охотой. Старшие пилили и кололи чурбаки, младшие складывали поленья в кучу, натаскивая их и в коридор, к печкам, чтобы Домке потом было малость полегче. Она же не только мыла да прибирала, а еще и печи топила.
И на этот раз, узнав о дровах, ребятня поднялась, стала одеваться с охотой. Митяй Будыкин, Петька Варнаков, братья Проновы, Шурка Орлов да и Ваня Колесин заторопились к инструменту, что лежал в каморке, в конце коридора. Умением и старательностью им не терпелось показать новой учительнице, что не такие уж плохие они, не толстолобые вовсе и кой-чего стоят.
Вышли во двор и сразу взялись за работу. Ожидая учительницу, нет-нет да поглядывали на крыльцо, но Светлана Яновна не торопилась к ним на подмогу. Только Домка, как всегда, молча ворочала чурки. И не сразу, но деловой запал начал гаснуть. А когда работа через силу идет — все не так получается. Проновы, вяло ширкая по чурке, ворчали на тупую пилу. Петьке Варна-кову, помогавшему чурку на козлах держать, в глаз опилки попали, девчонки подступились к нему, стали соринки вытаскивать. Митяй тем временем затеял чехарду... А дрова не пилятся и не колются.
И тут, в самый разгар канители, появился над деревней самолет. Не какой-нибудь кукурузник, а истребитель с аэродрома, который открыли за станцией Узловой. Ребята знали, что на том аэродроме перед отправкой на фронт учатся молодые летчики. Самолеты часто летали над деревней и полустанком, летали чаще всего высоко, но этот истребитель вдруг стал кружить прямо над школой. Он снизился чуть не к самой земле, тут же взмыл и, переворачиваясь с крыла на крыло, ушел за мглистые облака, на время в них скрылся, а потом вынырнул совсем с другой стороны.
Вместе со всеми следя за вертким самолетом, Ваня Колесин представлял за его штурвалом летчика в кожаном шлеме с очками, в перчатках с широкими раструбами, в толстых унтах. Он даже лицо его «нарисовал» для себя — мужественное, крупное, с резкими чертами...
— Во дает! — заорал рядом с Ваней Митяй и, сняв шапку, высоко подбросил ее.— Э-гей! Давай, давай еще!
Карлушка, закутанная в платок, топталась среди ребят с полешком в руках и, морщась, тоже задирала свою курносину кверху.
— А он на землю не упадет? — спросила она тоненьким голоском.
— Сама не упади, кнопка-свеклопка! — отозвался Пронов Тарас— Смотри вон, смотри как летает!
И тут все увидели Светлану Яновну. Накинув на плечи шубку, она отбежала на середину двора и, сорвав с головы шерстяной платок, замахала им в воздухе.
Удивленный Демка Пронов нахмурился, буркнул:
— Во... А она чего выскочила? Ей-то чего тут?
Но с появлением учительницы самолет круто свалился на крыло и стал падать вниз, прямо на школу. Все замерли... А когда до земли оставалось совсем немного, самолет взревел мотором, стал выравниваться и тут от него отделился темный комочек. Обдав всех ветром и грохотом, истребитель взмыл вверх и, набирая высоту, направился в сторону Узловой. Как по команде, ребятишки кинулись искать упавший с неба предмет. Он скрылся в глубине двора, в сугробе. Пришлось Демке Пронову залезть по пояс в снег. И в самой середине сугроба нашел он гильзу от пулеметного патрона, а на ней — примотанное ниткой — белело письмо.
Едва Демка выбрался с находкой из снега, ребята обступили его, чтобы рассмотреть такую штуковину, но Светлана Яновна растолкала всех и выхватила патрон.
— Для вас здесь нет ничего интересного! — сказала она и, придерживая полу шубки, направилась к крыльцу. У двери обернулась, прикрикнула: — Продолжайте, продолжайте работать!
Двери школы закрылись, и Митяй, поправив шапку, циркнул слюной:
— Х-хма, мамзеля! Теперь все знаю... Это жених ее
прилетал...
Кое-как отбыв дровяной «урок», ребятишки стали расходиться по домам... Про самолет уже мало что вспоминали, но на другой день, по дорожке в школу, на ровном снегу братья Проновы увидели прутиком нарисованную парочку. А внизу было приписано: «Лечик и училка целуюца».
Увидев «картинку», Тараска хихикнул:
— Смотри, Дем, смотри!
Но Демка и сам уж увидел. Посмотрел и закатал братану подзатылину, от которой тот сковырнулся в снег.
— Дур-рак! Тут гадство устроено, а ты хихикаешь! Тараска молчком поднялся, отступил от брата
подальше и только тогда заверещал:
— А ты че дерешься? Че ты? Кто дурак-то, кто?
— Рисовальщик вот этот! — отмахнулся от брата Демьян.— Она и так не смотрит на нас, а тут сами себя в грязь рылом.— Затоптав рисунок, он огляделся, спросил: — Она-то видела ли?
Тараска тоже осмотрелся на тропе, увидел точеные вмятины от каблуков, объявил:
— Во, чесанками следила!
— Ну, теперь будет! — сгорбясь, сказал Демьян, выходя на дорожку.— Теперь только держись...
До урока оставалось немного, и класс был полон. Раздеваясь, Демьян косо оглядел сидевших за партами и по лицам понял, что картинку видели. Митяй ухмылялся, Петька Варнаков таращился в окно, а девчонки переглядывались и опускали глаза.
— У-у, грамотеи! — проходя к парте, прошипел на всех Демка.— Узнаю, кто рисовал,— всю ряшку раз-лимоню!
И тут появилась учительница. Вошла она прямо с улицы, с красным и злым лицом. Не снимая шубки, встала у стола, оглядывая класс сверлящими глазами. Робея от неизвестности, ребята опускали головы. И когда скрипнула дверь, все даже вздрогнули, уставясь на опоздавшего Ваню Колесина. А Ваня переступил порог стылыми валенками, снял шапку, поздоровался и тихо спросил:
— Можно мне сесть?
Косо взглянув на него, учительница ответила, почти не разжимая губ:
— Можно, можно...
Ваня снял телогрейку, устроил ее на свободный крюк у порога и прошел к своей парте. И только он сел, как учительница медленно спросила:
— Так кто же у нас такой... художник?
Ваня вскинул курчавую голову и даже распрямился, чувствуя, что все смотрят в его сторону. Светлана Яновна тоже повернулась к нему и словно выстрелила:
— Значит, ты?!
Краснея и оробев, Ваня поднялся за партой, едва слышно ответил:
— Я...
Гибко проскочив между рядами, Светлана Яновна схватила Ваню за руку и выдернула его из-за парты. Он вылетел в проход, но зацепился валенком за стойку и грохнулся на пол, ударившись лбом о соседнюю парту. От боли Ваня тут же вскочил, глянул на учительницу с недоумением и ужасом. Всем существом он чувствозал, что совершается что-то несправедливое и обидно жестокое, хотел сказать что-то, но сильная рука ухватила его за плечо и толкнула к двери. Туда же над головами перепуганных ребят пролетела холщовая сумка. Из нее посыпались на пол книжки, тетрадки, альбом с рисунками...
— Вон! — закричала Светлана Яновна.— За родителями! Чтоб сию же минуту!
Перепуганный Ваня схватил с вешалки телогрейку и как был — без шапки — выскочил за дверь. Все еще не понимая, чего от него хотели, за что так обидели, он скатился с крыльца и, подстегиваемый застрявшими в памяти словами про родителей, побежал под косогор, оступаясь и скользя по дорожке от школы и вообще от села...
С разбегу Ваня едва не сбил шедшую от разъезда сельсоветскую председательшу тетку Марию.
— Это что за бегунок такой? — вскрикнула тетка Мария, перехватив Ваню. И тут увидела на его лбу шишку.— Да кто тебя так?
Ваня забился в крепких руках, силился что-то сказать, но только всхлипывал, не успевая сглатывать слезы. Председательша прикрыла его полою пальто, прижала к себе.
— Ну-ну! — строго и успокаивающе заговорила она.— Вот уж беда... Подумаешь, шишкой на лбу обзавелся. Пройдет! До свадьбы заживет... Да с кем ты воевал, тихий такой?
Давясь слезами, Ваня пытался объяснить все сразу, и от этого говорил еще непонятнее.
— Я... я... А она заругалася, толкнула... Она...
— Да это что за девчонка такая?
— У-уучителка...
Ошеломленная тетка Мария выпростала из-под полы Ванино лицо, заглянула ему в глаза и с недоверием переспросила:
— Учительница?
Ваня только кивнул. А председательша, опять укрыв его и придерживая под боком, быстро пошла к школе.
Светлана Яновна все еще стояла перед рядами парт и, раскрасневшись, говорила что-то злое. Увидев председательшу, она онемела. А тетка Мария, войдя в класс, сразу наткнулась на лежавшую у порога сумку, подняла ее, уложила книжки, тетрадки. Передала сумку Ване и тут под стеной увидела раскрытый альбом. Подняла и его, отряхнула и в упор посмотрела на Светлану Яновну:
— За что избит мальчик?
Учительница часто заморгала, красивое лицо ее покрылось пятнами.
— Произошел неприятный инцидент,— заторопилась она.— Этот мальчик неосторожно выскочил из-за парты... Все произошло случайно. Может, и я не сдержалась, но виноват он. Он сам признался. Я вот и хотела поговорить с родителями...
— И в чем же он виноват?
— Он нарисовал, понимаете, скабрезность.— Учительница нагнулась к тетке Марии и что-то быстро зашептала ей на ухо.— Вы же понимаете,— уже громче сказала она,— что я не могу этого так оставить. Это компрометирует, и это же не так...
— Я вижу, что это не так,— перебила тетка Мария и повернулась к Ване.— Ты на снегу рисовал что-нибудь?
Ваня удивленно смотрел на председательшу, на ребят и растерянно молчал.
— Рисовал или нет? — повторила тетка Мария.
— Зачем — на снегу? — не понимал Ваня. Председательша с горечью усмехнулась.
— Его рисунок и на снегу был бы отмечен.— Она раскрыла альбом, который все еще держала в руках, и, перелистывая его, стала показывать Светлане Яновне рисунки.— Вот что он рисует, смотрите...
Она перевернула еще лист и увидела портрет Светланы Яновны. Взглянув на рисунок, на Ваню, покачала головой и опять протянула альбом к лицу учительницы.
— Вот где он вас нарисовал... Видите? — И тут же нагнулась к Ване, сказала, отдавая ему альбом: — Не серчай, но на этот раз ты ошибся... Ты это чужой портрет нарисовал.— И повернулась к Светлане Яновне.— Отпустите ребят и пойдемте со мной. Мне надо позвонить в районо...
В окно было видно, как они спускались от школы к правлению колхоза, где был телефон. Тетка Мария шла твердо и уверенно, а Светлана Яновна семенила в чесанках, дергаясь и взмахивая руками.
Ребятишки стали собираться домой. Сопя и отворачивая глаза, Петька Варнаков протянул Ване его шапку. Старшие помогали закутываться малышне, и все были вроде как виноватые...
Светлану Яновну больше в деревне не видели. А вскоре поправилась Нина Васильевна, и снова ребятишек потянуло в школу. И Новый год они встречали с елкой, стихами, песенкой в хороводе и даже с подарками.
Произведение публиковалось в:
"Горькие шанежки". Рассказы. – Благовещенск : РИО, 2006.